Бытие и безумие [и драконы] - Алиен Уриэль

пишет отдельные главы: они не хотят слышать про общий замысел. Они зовут его Навигатор, и он откликается на это «имя». Они говорят, что участвуют в написании книги, потому что хотят установить дополнительный контакт – с собой, друг с другом и с миром. При этом замысел книги – коллективный.

(2)

Навигатор говорит, что был выбран для этой миссии, потому что: умеет играть; умеет хоть как-то контактировать с теми, кто пишет отдельные главы (это всегда очень короткая беседа о ви́дении главы); умеет скользить между разными дисциплинами (от физики до литературоведения); умеет «строить корабли».

(3)

Навигатор как-то связан с кораблем. Возможно, сама книга – это своеобразный Корабль Дураков. И он пишет особую главу про корабль/корабли. Он не хочет прекращать написание книги, так как боится стать ненужным или несуществующим.

I.IV.52. Безумие и книга

Книга – это птеродактиль, которого надо вовремя выпустить из пещеры.

Если вы – безумны, вам надо непременно начать писать книгу. Впрочем, если вы не безумны – тоже можно начать, но это не обязательно.

Нужно начать писать именно книгу. При этом можно писать рассказы, эссе, диссертации, афоризмы, кулинарные рецепты, анекдоты, но именно книга стоит особняком.

Во-первых, при слове «книга» возникает устойчивый визуальный образ: вот она стоит на полке, в переплете с золотым тиснением, ее можно взять в руки, раскрыть, вдохнуть запах страниц. «Книга» немедленно создает новые измерения, связанные с ее полнотой и общим замыслом. «Книга» – это всегда миф [см. «Безумие и миф»], который дополняет сам себя.

Во-вторых, книга отличается от дневников, заметок, записей по рекомендации психотерапевта и других подобных вещей, потому что как только вы взялись за ее написание, возникает отдельная личность – Автор Книги (иногда совпадающая с лирическим героем), а это значит, что вы сами уже принимаете роль наблюдателя, который видит, как Автор пишет книгу. И эта позиция наблюдателя терапевтична сама по себе. В этом – главный смысл графобиблиотерапии.

В-третьих, книга – это скорее процесс, чем результат, это длительное пребывание в особых творческих состояниях, носящее характер регулярности и повторяемости; это и путешествие, и возвращение [см. «Безумие и возвращение»], и умирание для рождения новой сущности [книги], и много других важных состояний и переживаний.

А если вам удастся дописать книгу, то само ощущение плотно соединенных страниц, имеющих дополнительный смысл, может подсказать вам направление походов в себя, в ваши миры [см. «Безумие и миры»] и к Другим [см. «Безумие и Другие»].

Приложения к первому тому

Приложение 1

Стихотворение, написанное своему страху

СТРАХУ

Страх мой, я пишу это специально для тебя,

сидя на кухне и запивая тебя водой —

вместо вина, которого сегодня нет,

и пытаюсь хоть на миг отделить тебя от себя.

Ты давно стал моей частью – с детства,

но тогда я ощущал тебя совсем-совсем иначе…

А потом, много позже – с августа девяносто первого,

когда мне казалось, что тебя во мне нет совсем;

а потом – с осени девяносто третьего, когда я понял,

как много тебя во мне,

но и тогда ты был еще другим…

А вот еще позже ты часто говорил мне,

что впереди то, что сломает мою жизнь,

ты готовил меня, пытался адаптировать,

но я лишь предавался тебе,

глупо пытаясь сохранить хоть что-то из прошлого творения.

Когда я возвращаюсь в осень девяносто девятого,

меня снова и снова охватывает страх.

Страх перед новой, еще более кровавой войной,

которую я не могу остановить или хотя бы уменьшить,

страх перед криками жертв взрывающихся домов,

которым я не могу ничем помочь;

страх перед зарождающимся новым порядком,

который будет год за годом разрушать

все, что нами было задумано,

все, что нами было создано,

все, что мы попробуем придумать в ближайшие годы,

все, что мы попытаемся создать в ближайшие десятилетия.

Это страх такой силы, что я не могу разомкнуть руки,

этот страх – ты, шепчешь мне о будущем,

которое наступит неизбежно,

и, наверное, лучше бы это был не страх, а гнев.

Когда я возвращаюсь в четвертый и пятый годы,

меня снова охватывает страх

перед тем, что мои знакомые погибнут от рук нацистов,

и я не смогу даже предупредить их,

потому что ты, мой страх, не подсказываешь мне,

с кем из них это будет, где и когда.

Когда я возвращаюсь в восьмой год,

мой страх начинает сочиться сквозь кожу,

потому что я ничего не смогу сделать перед новой войной,

и даже если именно сейчас я предчувствую

новые и новые войны,

даже если у меня есть какие-то примитивные рецепты,

никто и никогда не поверит моим предчувствиям,

и тем более – тебе, моему страху,

ведь мне должно быть стыдно, что я тебя испытываю.

Когда я возвращаюсь в девятый год,

я вспоминаю, как на время покинул тебя, или ты – меня,

после убийства хорошо знакомых мне людей

во мне было много не страха, но печали и гнева.

Но очень скоро, раньше, чем через год,

ты вернулся ко мне, мой страх.

Вначале я даже не понял, как это произошло и о чем ты,

а уже в одиннадцатом я пытался рассказать о тебе

о том, что ты меня о чем-то предупреждаешь,

но тебе никто не верил, даже я сам.

Когда я возвращаюсь в весну двенадцатого,

я вспоминаю, как был внешне достаточно бодр,

но как ты меня кусал в пятки и в грудь,

и от страха я не мог никому ничего объяснить.

Мне было страшно за тех, кто скоро окажется в узилище,

мне было страшно за тех, кто скоро покинет дом навеки,

мне было страшно за тех, кто пойдет служить другой стороне,

мне было страшно за тех, кто попытается стоять на тех же позициях.

Еще мне было страшно за то, что скоро будет опять война,

и было очень страшно, что скоро потеряю многих друзей,

и страшно-страшно за то, что многое разрушится,

и совсем страшно, что я буду бессилен.

Когда я возвращаюсь в декабрь двенадцатого,

я вспоминаю тебя, мой страх, – п

еред обысками, которые идут повсюду,

перед угрозами для близких мне людей,

перед атмосферой сгущения страха, уже большего, чем ты, —

а еще – перед той кровью, что прольется через год,

перед тем ужасом, что начнется чуть позже,

и перед той пропастью,